Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Leptoptilus crumeniferus

Песни о смерти

Сегодня в Английском клубе будет вот такое:



Песни удивительной совершенно красоты. Будет, например, Лебединая секвенция, приписываемая аж Абеляру, одна из знаменитейших (как выясняется) песен Средних веков. Смотрите, какая чудная (она третья по счету, 14:35).
Collapse )

Leptoptilus crumeniferus

(no subject)



Участок, на котором я наблюдал, благополучный, если не образцово-показательный. На думских Едро оказалось там на третьем месте, после Яблока и коммунистов, с 20%. После подсчета председатель напился и его сняли, заменив твердой женщиной с колючим взглядом. 

Collapse )
Leptoptilus crumeniferus

Подожди, пожалуй (про Олю)

"Жила-была Смерть, и где Она проходила, там цветы вяли и трава засыхала. Она была страшная-страшная, черная-черная, как яма. И кто умирал в Нее попадал. Шел однажды царь с войны. Его победили, его всадников победили. Он был злой-злой. И вдруг он услышал смех в кустах: ха-ха-ха, а еще чмок-чмок-чмок. Подошел, смотрит царь в кусты, а там… в общем мальчик с девочкой целуются, обнимаются. Царь разозлился: я войну проиграл, а вы тут. Взял девочку и бросил. Куда-куда – в руки Смерти. Смотрит Смерть, а девочка-то жива-жива. Девочка и говорит Смерти: хочешь я тебе расскажу, как жить хорошо. Только не сейчас, а потом. А сейчас отпусти меня к милому своему, хоть на минуточку, а? Смерть удивилась: ты что не понимаешь что ли? Подумала Смерть: ну ладна, дам я им. Одна ночь тебе, одна ночь, а потом беги ко мне и не опаздывай! Время пошло. И побежала-побежала девочка к милому своему. А Смерть уснула и снилися ей страшные-страшные сны про… жизнь. Девочка нашла своего милого и про время-то и позабыла. Много времени прошло. Смерть проснулась и видит: девочки-то и нет. Разозлилась, ногами затопала, сама пошла за девочкой. А девочка и говорит: тихо ты, видишь, милый мой спит. Не буди милого моего. Тут Смерть совсем растерялась и говорит: ты забыла, я за тобой иду. Прошло время. А девочка ей: знаю, что ждешь, да вот милый спит – не будить же его, правда? А когда он проснется, тогда… Подожди еще немного. Смерть смотрит на них и молчит, даже залюбовалась, красиво-то как, подожду еще немного, пожалуй" ("Подожди, пожалуй").

Это такая сказка. 
Collapse )

Leptoptilus crumeniferus

Уголино

 А правда, любопытно. В одном здешнем сообществе напомнили про графа Уголино, кросафчега. Скажите, как вы  понимаете -- вот чиста навскидку -- последнюю строчку знаменитого эпизода? С детьми-то что сталось?

"Ад", песнь 33

13  Я графом Уголино был когда-то,
        Архиепископом Руджери — он;
        Недаром здесь мы ближе, чем два брата.

16  Что я злодейски был им обойдён,
        Ему доверясь, заточён как пленник,
        Потом убит,— известно испокон;

19  Но ни один не ведал современник
        Про то, как смерть моя была страшна.
        Внемли и знай, что сделал мой изменник.

Collapse )

Английский поэт Уолтер Лэндор заметил, что в мировой поэзии нет других тридцати стихов, которые могли бы сравниться с теми, что начинаются с 46-го (вот так вот хитро он выразился).
Попрошу, высказыватся, товарищи. Камменты скрою, потом раскрою - и посмотрим. А если никто высказываться не будет, будет неинтересно :(

P.S. "Но если слово прорастет, как семя, / Хулой врагу, которого гложу, / Я рад вещать и плакать в то же время". Вдруг подумалось, что Уголино, гложущий череп Руджери, как-то рифмуется с тем действом, последний акт которого происходит прямо сейчас в Америке. (Шутка! :)) ;) :Р)
Leptoptilus crumeniferus

(no subject)

Захар-Калита отвернул другую полу своего чудомудрого пиджака, не ту, где Книга Отзывов, и на ней оказалось тоже две пришитых петли. Из мешка-самобранки он достал топор с укороченным топорищем и туго вставил его в петли.
-- Вот, -- сказал он мрачно. -- Вот и все, что есть. Больше не велят.
Он высказал это с такой истой обреченностью, как будто ожидалось, что орда басурман с ночи на ночь прискачет валить памятник, и встретить ее доставалось ему одному, вот с этим одним топориком. Он так это высказал, что мы даже жрогнули в сумерках: может, он нешалопут вовсе? может, вправду верит, что без его ночной охраны погибло Поле?
Но ослабевший от выпивки и дня шумоты и беготни, ссутуленный и чуть прихрамывая, Захар наддал в свою деревню, и мы еще раз посмеялись над ним.
Leptoptilus crumeniferus

(no subject)

Деревенские   приходили  постоять-посмотреть.   Женщины   приводили   и
маленьких детей взглянуть на мертвую. И если  начинался  плач, все  женщины,
хотя  бы  зашли  они  в избу  из  пустого  любопытства, --  все  обязательно
подплакивали от двери и от  стен,  как бы  аккомпанировали хором.  А мужчины
стояли молча навытяжку, сняв шапки.
     Самый  же  плач доставалось вести  родственницам.  В  плаче  заметил  я
холодно-продуманный, искони-заведенный порядок. Те, кто  подале, подходили к
гробу  ненадолго и у  самого  гроба  причитали негромко. Те, кто считал себя
покойнице роднее, начинали плач еще с порога, а достигнув гроба, наклонялись
голосить  над  самым  лицом усопшей.  Мелодия  была самодеятельная  у каждой
плакальщицы. И свои собственные излагались мысли и чувства.
     Тут  узнал я, что плач над покойной не просто есть  плач, а своего рода
политика. Слетелись три сестры Матрены, захватили избу, козу и печь, заперли
сундук  ее  на  замок,  из  подкладки  пальто выпотрошили двести  похоронных
рублей,  приходящим всем втолковывали, что они одни были Матрене близкие.  И
над гробом плакали так:
     -- Ах, нянькя-нянькя! Ах, лёлька-лёлька!  И ты  ж наша единственная!  И
жила бы  ты тихо-мирно! И мы бы тебя всегда приласкали! А погубила тебя твоя
горница! А доконала тебя, заклятая! И  зачем ты ее ломала? И зачем ты нас не
послушала?
     Так плачи сестер  были обвинительные  плачи  против  мужниной родни: не
надо было  понуждать  Матрену  горницу  ломать.  (А  подспудный  смысл  был:
горницу-ту вы взять-взяли, избы же самой мы вам не дадим!)
     Мужнина  родня --  Матренины  золовки,  сестры Ефима  и  Фаддея,  и еще
племянницы разные приходили и плакали так:
     -- Ах,  тётанька-тётанька!  И как же ты  себя  не берегла!  И, наверно,
теперь они на нас обиделись! И родимая ж ты наша, и вина вся твоя! И горница
тут  ни при чем. И зачем же пошла ты туда, где смерть тебя стерегла? И никто
тебя  туда  не  звал!  И  как  ты  умерла  -- не думала! И  что же ты нас не
слушалась?...
     (И изо  всех этих причитаний выпирал ответ: в смерти ее мы не виноваты,
а насчет избы еще поговорим!)
     Но  широколицая  грубая "вторая"  Матрена  --  та  подставная  Матрена,
которую взял  когда-то Фаддей по одному  лишь имечку,  --  сбивалась  с этой
политики и простовато вопила, надрываясь над гробом:
     --  Да  ты  ж моя сестричечка!  Да неужели  ж  ты  на  меня  обидишься?
Ох-ма!... Да бывалоча мы всё с тобой говорили и  говорили! И прости ты меня,
горемычную! Ох-ма!... И ушла  ты к  своей матушке,  а, наверно,  ты  за мной
заедешь! Ох-ма-а-а!...
     На  этом  "ох-ма-а-а" она словно  испускала  весь дух свой -- и билась,
билась грудью о стенку  гроба.  И  когда плач ее переходил  обрядные  нормы,
женщины, как бы признавая, что плач вполне удался, все дружно говорили:
     -- Отстань! Отстань!
     Матрена отставала, но  потом  приходила вновь  и  рыдала еще неистовее.
Вышла тогда из угла старуха древняя и, положа Матрене руку на плечо, сказала
строго:
     --  Две загадки в мире  есть:  как родился -- не помню,  как умру -- не
знаю.
     И смолкла Матрена тотчас, и все смолкли до полной тишины.
     Но  и сама  эта старуха, намного старше здесь  всех старух и  как будто
даже Матрене чужая вовсе, погодя некоторое время тоже плакала:
     -- Ох  ты, моя  болезная!  Ох ты, моя Васильевна! Ох, надоело  мне  вас
провожать
!
Leptoptilus crumeniferus

Воскресение по плоти

Я тут взялся найти что-нибудь пасхальное у двух очень важных для меня аффторов, Бродского и Микеланджело. Тех, чье слово о материи мира, о его плоти и крови для меня внятно совершенно особым образом. Причем чем ближе к концу жизни, тем лучше, потому как  "в противном случае нравственные законы пахнут отцовским ремнем или же переводом с немецкого". Не тут-то было, нет у них рассказов о Воскресении, стихи Бродского чем дальше, тем больше тяжелеют, льнут к земле, совсем как статуи старика-Микеланджело, чьи стихи сплошь страстно-покаянные ("Уж чуя смерть, хоть и не зная срока, Я вижу: жизнь все убыстряет шаг, Но телу еще жалко плотских благ, Душе же смерть желаннее порока"). Бродский иногда заговаривает голосом "Сретения", как в стихотворении на столетие Ахматовой, но это уже не совсем его голос и там тоже о "глухонемой вселенной". Микеланджело иногда светски кому-нибудь отвечает, но его светскость уже очень режет слух. Но в то же время настойчивое взирание на Крест чувствуется у них иногда с жуткой силой, тем мощнее, чем больше они молчат об этом. И я все-таки так просто не сдался, кое-что я все-таки нашел, хотя это и не легкие тексты (а в случае Микеланджело это не только текст). Но чем труднее тем лучше, в данном случае, что-то "греческая метафизика" и иже с ней мне в последнее время мало помогает. Воскресение-то по плоти, вот ведь в чем штука, поэтому метафизика отправляется лесом.
Итак.

Collapse )
Leptoptilus crumeniferus

В продолжение темы любви и смерти

Все-таки классику надо знать, не так ее и много, жанров правда, многовато. Случайно услышал песню, заметил -- может, не все еще для меня потеряно?! -- а оказалось, это не песня, а Песня, с настоящими словами и историей.

 

Collapse )